semper_idem (humorable) wrote,
semper_idem
humorable







"Когда бандитски орды наступали,
в Биробиджане был переворот.
Еврейское казачество подняли
И повели за родину вперед."


народная песня



Когда я была маленькой, то, как многие дети, была привередливой в еде. Ела только то, что нравилось, а к тому, что не нравилось, чувствовала рвотный рефлекс. Ну, это не редкость. Да и мои дети также себя вели за столом в детстве.

Но если я отношусь к такому поведению терпимо, и ни в коем случае не заставляю никого страдать, то мои родители – а точнее, мама с бабущкой – сокрушались и норовили меня накормить полезным. Способы они изобретали самые разные.

Например, в манную кашу наливали малинового варенья – по рецепту Буратино. А потом – разврат! – мама придумала разрезать шоколадную конфету на маленькие кусочки и вкладывала в каждую ложку каши!

Отвращение, притупленное шоколадом, все же пересиливало – верьте, до сих пор воспоминания о каше живы.

Тогда на смену  способам физиологическим пришли психологически-виртуальные. Теперь мама рассказывала сказки, сочиняемые на ходу – чистый импровиз!

Бабушка же сочинять не умела, но зато знала кучу историй, помнила много из прочитанных книг, да и жизнь ее была такой насыщенной и яркой, что можно было слушать, и слушать.

Виртуальные методы воздействия  оказались действенными, но наоборот. Мне так нравились рассказы, что я начала корчить унылые рожи и отказываться и от любимых кушаний: от жареной картошечки, от котлеты и бульона с манкой. От голландского сыра, докторской колбасы и оладушек.
Без рассказов есть не желала.

Мама развлекала меня за ужином, а бабушка – с утра до вечера.

За завтраком под яичко всмятку я слушала про то, как делают хлеб,  а за обедом – содержание книги "Серебряные коньки".

Шоколадные "бомбы", негритята из черного дерева, розовая чашка в форме раковины из бабушкиного детства пробуждали ностальгию по невиданному. Как я понимала в нежном возрасте, что никогда не  увижу всего этого?

И ведь через много лет я нашла – и книги – "Маленького лорда Фаунтлероя", те же "Коньки", а по "Маленькой принцессе" даже поставили фильм! И шоколадные – пусть не бомбы, но яйца оказались стандартно-доступными, и других игрушек видано-перевиданно.
А тот образ, что сложился в детстве, недостижим.

Когда я стала старше и меня перестали кормить с ложечки (да-да, рассказы сопрожождались кормлением, и мама утверждает, что если бы не рождение брата, так бы и кормили меня вечно) то и рассказы, отделившись от еды, стали серьезнее.

Кое-что я помню смутно, и вроде некоторые вещи я даже подслушала?

Потому что помню только бабушкин голос , в полумраке, вроде издалека…


Помимо рассказов, у бабушки были вещи.

Два небольших твердых чемодана, с окованными углами,  и один – совсем твердый, даже и не знаю, из чего состоящий : замки расшатаны, опоясывающие полоски вот-вот упадут. Небольшие чемоданы мне были хорошо знакомы – в каждую уборку мне предписано было протирать их влажной тряпкой.

А "старик", как я его называла, скрывался в кладовке, и я ни разу толком не видела  содержимого. Я подозревала, что там находятся наряды прошлого времени.

Раз я застала бабушку над раскрытым чемоданом – в тот момент она  так напоминала известного барона, что даже показалось: изнутри что-то мерцает.

Завидев меня, бабушка опустила крышку и проворно заперла кладовку, начав оживленно пересказывать какую-то соседскую новость. Бабушка действительно принимала живое участие в событиях подьезда, но меня уже обуяло любопытство – как супругу Синей Бороды.


Разболтанные замки легче было сорвать, нежели пытаться провернуть окривевший ключ. Но на это никак нельзя было пойти.Тем более, что времени, казалось , должно было хватить. Бабушка пошла ж гости к своим подругам – сестрам Библиным.  Жили они довольно далеко, и на троллейбусе выходило не менее получаса в один конец.

Повозившись, я сумела все-таки отпереть чемодан.

Ах, сколько прекрасного открылось моему взору!

Пан-бархат, креп-сатен и жаккард, вышивка золотой нитью, соболиная горжетка, испугавшая неподвижным взглядом черных пластмассовых глаз..

Путаясь в эмоциях, я жадно любовалась этой роскошью, бережно вынимая платья и пеньюары один за другим…

Как вдруг рука уперлась во что-то твердое и длинное, вроде палки, но завернутое во много слоев ткани. Вынут'ь это одной рукой не получилось.

Тяжелый и продолговатый предмет , размотавшись, оказался саблей в ножнах. А под ним обнаружились  пистолет, ружье, два кинжала, и еще одна сабля.

Я ошалела и уселась на паркет, раскрыв рот.

В таком виде через несколько минут меня нашла бабушка, вернувшаяся домой по какой-то форс-мажорной причине.

Нахмурив брови волной -  что бывало у бабушки признаком большого гнева -  она морально расплющила меня, употребляя такую любимую присказку, как "у нас в семье никогда"…не трогали ничего без разрешения, не портили вещи –( это к тому, что  я попыталась напялить на себя кораллового цвета блузку и порвала ветхую ткань…), и как опасно играть с оружием.

Меня наказали – уж не помню, ж какой форме, но вряд ли так уж сурово…

Но главное – секрет!

Набравшись смелости через некоторое время, я спросила бабушку, нарочито запинаясь и изображая смирение:

-Бабушка, а что там…. В большом чемодане?

Бабушка поджала губы и посмотрела пристально, вроде, как проверяя мою готовность – словно на пирог в духовке.

Но в ответ получила такой проникновенный и лучистый взгляд, что сама потупилась и вздохнула:

- Ладно. Ты девица любопытная и упрямая… Расскажу. Только помни – никому ни слова.



Вот ее рассказ.

Мой пра-пра-прадедушка был кантонистом.

Иначе говоря, николаевским солдатом. Много написано о тяжелой судьбе мальчишек, которых разлучали с родителями в двенадцатилетнем возрасте и, держа в неволе, морили голодом, издевались, воспитывая будущее пушечное мясо.

Отдельные смельчаки пытались сбежать, но в случае поимки их ожидала мучительная расправа и каторжные работы.

А мой пра-пра оказался отчаянным счастливчиком.

По ночам в казармах, мучаясь чесоткой и слушая стоны и храп соседей во сне, Давид вспоминал теплую избу в родном местечке Аникщяй, запах лепешек, мамин грустный голос, лошадку, у которой грива в сумерках отсвечивала синевой…

Дикие болотистые места Оренбуржья вызывали мрачную тоску и у коренных жителей, а уж у подростков, замученных муштрой и голодом – и подавно.

"Не хочу!" – шептал он яростно,- "Не хочу здесь гнить!"

По воскресеньям, на базаре Давид  исподлобья и мрачно смотрел по сторонам. Кантонистов местные не любили – и справедливо отчасти.

Особо буйные ухитрялись подворовывать и совершать вещи похуже…

И вдруг он почувствовал – как ожог, как удар – чей-то веселый взгляд.


Карие круглые глаза: молодайка в платке густо-синего цвета глядела на него открыто и тепло, а потом расплылась в улыбке от смущения.

Окруженная бочками и бадьями, -  сторожила, видимо.

- Доброго дня вам, - сказал тихо.

Первый раз за несколько лет.

- Да какой добрый!  Работам с утреня – мотри, как ноне ведро. А ежли дощик на вулице?

По говору Давид понял – казачка.

Деваха, словно угадав его мысли, кивнула:

-Мы с Пречистинской, на бударе итаманской приихали.

Давид боялся назвать свое имя. Боялся, что Фиона – так звали его новую знакомую -  отшатнется с отвращением от еврея.

Он выбрал себе имя "Демьян", по созвучию первых букв.

Фиона ему понравилась – теплая, открытая, работящая. Она приезжала из станицы на бударе с отцом – бородатым "тятей Наумом", молчаливым казаком в картузе.

Общение их становилось все более близким, хотя наедине Давид готов был биться головой о стенку от безысходности; кантонист никому не нужен, он раб. А уж о об иудействе своем, выстоянном ж издевательствах и наказаниях, и заикнуться нельзя…

И все же Давид не выдержал.

В следующую встречу он, не глядя в карие глаза, бухнул:

- Фионушка, послушай.

И рассказал – глухим, лающим голосом, готовым оборваться в рыдания  - всю правду.

Давид даже глаза закрыл, словно перед страшний казнью.

Тишина.

И тогда случилось чудо.

Фиона погладила его по щеке.

- Ех, дроля…матри на меня… думашь, не знала я , кто ты? Мы тая субботники, дроля. Потому и робим в воскресення, а кто знат,  кличет меня Фаиной, а не Фионой.

Давид пережил , наверное, самое сильное потрясение в своей жизни.

Оказалось, что население нескольких станиц исповедует иудейство.

Опасаясь преследований, казаки-субботники называли хутора завуалировано-еврейскими названиями, смысл которых был понятен только им..

Например, Изяк( Исаак), Бакалка( рыболовецкое поселение), Юдин ( и так понятно)

Фиона-Фаина рассказала Давиду, что "Чудо-Юдо Рыба Кит" – тоже неспроста появилось у Ершова (Эршмана)

Рассказав все тяте Науму, Фанечка, как называл ее теперь Давид, вместе с отцом устроила ему побег. Искали беглеца долго, но кто же мог заподоздрить, что уральские казаки помогут  нищему кантонисту?

В Изяке Давида представили, как Лазаря, родственника Алтер Ребе, и прием ему оказали самый теплый.

В станице прожил Давид свое счастливое время. Поскольку человеком он был честным и смелым, знал грамоту и русскую, и еврейскую, то родив с Фаиной семерых детей, построив новую синагогу под видом школы, он был избран "итаманом". Ему пришлось несколько раз в жизни применить свое оружие: во время восстания в Старой Руссе, и когда был на Крымской войне…

А в 1856-м году военные поселения упразднили, и Давид смог беспрепятственно жить в любом месте России.

Он так и остался в Оренбурге. В честь первой поры своей любви и рассказа о Ершове он взял фамилию "Эршкович" (Гершкович).

Один из его детей – сын Соломон – мой пра-пра-дедушка. Он сохранил отцовское оружие, а вслед за ним – его дочь Фрида, моя прабабушка.

Теперь оно у нас. Вначале висело на стене,




но когда родился мой сын, то, видно, прапрагены дали себя знать ( недаром его второе имя – Давид!) и он все пытался помахать саблей.

Теперь оно спрятано, но – пожалуйста, приходите-посмотрите.


А кто не может – смотрите здесь, в память казачки Фионы и кантониста Давида!

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →